Войти
Зарегистрироваться
Регистрация откроет новые горизонты
  1. Каталог
  2. Афиша
  3. Новости
  4. Статьи
  5. Бизнес
  6. Фото
  7. Лазертаг
  8. Форум
  9. Скидки
  10. Блог
среда, ночь0..-2 °С
среда, утро0..-2 °С
среда, день0..-2 °С
среда, вечер-1..-3 °С
22 ноября, среда0..-2 °С

Судьба человека: премьера в Театре драмы

Театр драмы представил свою версию «спектакля к юбилею Победы». Для постановки выбрали хрестоматийный текст Шолохова «Судьба человека». Сюжет знаком каждому зрителю со школьной скамьи. Фильм давно разошелся на цитаты. Как преподнести такой материал, что бы публика не скучала, а развлечение не шло в ущерб содержанию? За решение этой нелегкой задачи взялась хорошо знакомая рязанскому зрителю Урсула Макарова («Правда хорошо, а счастье лучше», «Приглашение в замок», «Снежная королева»).

Чуть более скромно, чем «Судьба человека» на афише написано «Искры жизни». Это не затейливое определение жанра, а второй литературный источник постановки – роман Ремарка, где немецкий классик рассказывает о буднях Бухенвальда. Книга долгое время была в опале и не получила такой широкой известности, как другие работы автора. В Германии роман одобрили только бывшие узники лагерей. В СССР не пропустила цензура, посчитавшая, что Ремарк ставит знак равенства между фашизмом и коммунизмом.

Создатели спектакля решили соединить два произведения в одно. Причем уместным тут будет не столько словосочетание «литературный монтаж» (хотя и он присутствует местами; именно так в спектакль попало чешское эссе «Лучше всего спиться сразу после войны» и другие тексты), сколько модное слово «кроссовер». «Монументальный рассказ» и документальный роман не просто соседствуют, они «вживляются» друг в друга. Это автоматически увеличило количество фигур на сцене, масштаб повествования и длительность спектакля (в целом вы проведёте в театре около 3-ех часов).



Главный герой рассказа «Судьба человека» Андрей Соколов и главный герой романа «Искры жизни» скелет №509 – в этой постановке одно лицо. У них общий антагонист (коменданта Бруно Нойбауэр (Юрий Борисов), описанный Ремарком) и общее окружение. Нельзя не заметить и некоторого сходства между женскими персонажами. Особенно, когда советская и немецкая героини Полины Бабаевой с одинаковым подростковым пафосом говорят об армии. Однако, если это и намек на идентичность режимов, дальше таких намеков постановщики не заходят. По ходу действия артистам приходится на удивление часто «менять» национальность, но дело тут не в политических параллелях.

В отношении Шолохова говорить о явном и тайном давно хороший тон. Первые читатели «Судьбы человека » в большинстве своем прекрасно понимали, какое будущее может ждать главного героя на Родине, и что такое «враг народа». В спектакле речь совсем не про это. У него однозначно мирные, предельно (насколько это возможно на поминках) благополучные пролог и эпилог в духе первых послевоенных советских фильмов. С грустной радостью, скупой слезой и крепкой уверенностью: вот, теперь заживем! Постановка твердо следует этой приписанной букве, которой по многим причинам не могло случиться ни у Шолохова, ни у Ремарка, не переходит заданных границ и не отвлекается на политические лозунги. Теглайн (а проще и по-русски говоря девиз) спектакля: «НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ЭТОГО. НИКОГДА!». Он заранее расставляет все точки над всеми «и» в тексте, не давая публике увлекаться и отвлекаться. Только самый конспирологически подкованный зритель будет рассуждать на тему сходств и различий между лагерным бараком и вагончиком, в котором герой живет до войны. Режиссер же явно сосредоточена на других параллелях. Прошлое – настоящее. Заключенный – надзиратель. Истинное – ложное. Внешнее – внутреннее. Она делает эти параллели явными, зримыми и позволяет публике не только наблюдать за их хитросплетением, но и размышлять над ними.



Читая, мы почти не замечаем разницы между «Я— рассказчик» и «Я— герой». На сцене это два разных человека: Соколов в исполнении Александра Зайцева и Соколов в исполнении Романа Горбачева. Пока первый вспоминает, второй проживает. В монологе появляется действие. В действии – «узелки на память»: одна на двоих рана, одна на двоих нежность, одна на двоих Победа. Прошлое и настоящее причудливо переплетаются и сосуществуют. Если сегодня картошка не досолена, можно «позаимствовать» соль во вчера. Если сегодня не хватает сил, можно разговаривать с любимыми, для которых время остановилось годы назад. Параллельные прямые в какой-то момент пересекутся и для зрителя (как минимум в плане календаря --заключенные концлагеря читают в газете: «Двадцать четвертого апреля….»), и для Соколовых. Легендарную сцену «после первого стакана не закусываю» сыграют дважды: тут вам и былина, и аттракцион, и психологический триллер, и анекдот. Отчасти это переломный момент не только для героя, но и для «антигероя», и в некотором смысле «Судьба человека» — и про судьбу коменданта Нойбауэра.

Нойбауэр один из ключевых образов спектакля и еще одна «параллельная вселенная». Не одержимый садист, а стандартный обыватель, достаточно понятный и близкий, чтобы обличение могло стать назиданием. Он любит музыку, природу, свою семью и каждый день участвует в уничтожении чужой жизни. Откуда что берется? Из того, что есть в каждом из нас, из того, чем так гордится «общество потребления» — развитой любви к себе, способности быть счастливым вопреки внешним обстоятельствам, умению отодвигать от себя чужое несчастье. Грань между «потреблением» и «истреблением» пересекается довольно легко.



Рассказывая о последствиях этого процесса, создатели спектакля пытаются исследовать его причины, и одно в какой-то момент неизбежно заслоняет другое. Как мирные, так и «немецкие» сцены получились далеко не равнозначны сценам в бараках концлагеря, поскольку ни уважение, ни скорбь не могут уравновесить театральной зрелищности. Что характерно, Соколов— Зайцев немалую часть лагерных сцен – буквально – спит. Пространство — время этих снов специфично: серое, тягучее, туманное, покрытое пеплом крематория, наполненное воем сирен. Ни много ни мало – нацистский Сайлент Хилл, в дрему которого неизбежно затягивает и галерку.

«В комендантской — цветы на окнах, чистенько, как у нас в хорошем клубе». В бараках артисты ведут в полутьме полтора часа тихих бесед: быт, надежды, разочарования, муки, мужество, наконец, смерть. Они плохо различимы издалека под слоем грима, одинаково одетые, с идентичной пластикой. Страдающая масса. Она тает на глазах, и в зале крепнет тишина: сострадание, почтение, память. Если настоящее с прошлым оформлены с помощью «ходов и фишек» и не гнушаются спецэффектами вроде «живой лошади» (недвусмысленно намекающей на легендарный английский спектакль-блокбастер «Боевой конь»), то сцены в лагере чем дальше, тем больше стремительно приближаются к чему-то среднему между исторической реконструкцией и условному реализму кино.



При том, что театр ни разу ни первое, ни второе, происходящее понятно, объяснимо и в некотором смысле оправдано. Градус внутренней цензуры в такой работе однозначно не может быть низким. Как искать художественный ход, когда речь идет о газовой камере? Остается только изображать, иллюстрировать, документировать. Допустим, однако, что в зрителе (в отличие от режиссера) внутренний циник сильнее внутреннего цензора? В этом случае он полтора часа смотрит ряд однотипных, полутемных «живых картин», которые чем дальше, тем меньше добавляют к повествованию и окончательно меркнут на фоне архивных фотографий, которые время от времени появляются на заднем фоне. Может ли и должен ли спектакль соперничать с историческим документом? Если да, то как? Если нет, то в каком отношении друг к другу они находятся? Вопрос из тех, на которые каждый должен ответить себе сам. От ответа во многом будут зависеть ваши ощущения во время спектакля. Вероятно даже, что скептик внутри вас победит. В таком случае единственной интригой останется вопрос «Увижу ли я эффектную лошадь еще раз?», а единственной эмоцией -— ирония.



Постановка однако настаивает на противоположных чувствах, и выбор у публики однозначно есть. Перед спектаклем каждому зрителю вручают георгиевскую ленточку. В фойе артисты исполняют песни военных лет. Их же мы слышим на поклонах, когда над залом летит уже огромная, сияющая в огнях театра георгиевская даже не лента, а практически знамя Победы (новодел, конечно, но вопрос об исторической достоверности мы уже поднимали). После долгих оваций зрители улыбаются, выходя из зала: «Какое праздничное настроение…» Определитесь заранее: вы участник этого торжества или скептический наблюдатель?

Комментарии (0):

0
Подписаться
© 2007—2017, REST-PORTAL.RUmail@rest-portal.ruОбратная связьРеклама на сайте
Использование материалов сайта REST-PORTAL.RU разрешено только со ссылкой на источник.
Все права на изображения и тексты в разделах сайта принадлежат их авторам.
Сайт может содержать контент, не предназначенный для лиц младше 18 лет.
Пользовательское соглашение

Создание и поддержка сайта — Pbcdesign.ru